Катарина

 

(Аронов Алексей Донна Янина)

(Аронов Алексей Донна Янина)

По какой-то причине все люди, которые её любили, превратились в листы бумаги, наклеенные на углах домов.

Да, здесь это традиция. Распечатать объявление о смерти и наклеить эти листки на стены. Мол, в таком-то возрасте скончался такой-то, и прощание состоится….

Душа испаряется, улетает куда-то, оболочка уплывает на остров Чимитеро, а ей остается гладить теплыми ладонями лица, распечатанные на бумаге, когда она клеит их на стену. Она гладит любимые, родные лица и надеется, что эти листочки проживут на стенах как можно дольше. И она сможет, проходя мимо, шептать слова прощания, упреки, просьбы о прощении…

Она не стесняется никого. Ведь её и так считают сумасшедшей.

Скоро объявления о смерти линяют, стираются, исчезают со стен домов. Но она помнит их все…

* 1 *

Вот здесь висел листок её мужа.

Вот он уплыл в Чимитеро — сварливый и холодноватый, меркантильный и наивный, надменный и беззащитный Паоло.

– Все говорил, любишь, — шепчет Катарина и улыбается, — а в чем твоя любовь? В работе твоей бесконечной? Или я просила о чем-то тебя? Ах, неправда! Неправда, как всегда, Паоло! Ничего нам было не надо! А лучше бы почаще ездить куда-нибудь, как люди… да вот…

Паоло не отвечает.

Она замолкает, глядя на стену дома, — туда, где когда-то было лицо Паоло…

— Не отчаиваться, да еще попытаться ребеночка бы родить, вот хоть мальчика бы. Не так бы уж мне и одиноко было.

Но Паоло молчит.

Она смотрит на стену и вдруг злится.

— Все тебе работа! Может, потому, что там эта Ма-ри-я из Мурано была. Я знаю, что ты там с ней…

— Ничего у меня с ней не было! — говорит давно стершийся со стены портрет Поало. — Ничего!

— Да знаю я, знаю, — она вытягивает руку, будто хочет погладить несуществующее лицо давно ушедшего человека. — Мне же нужно на что-то ругаться, а то уж больно ты идеальный, Паоло. Такой правильный, что скучный.

— Скучный, — соглашается Паоло, хотя при жизни бы начал спорить. — Ведь надо было работать.

— Скука! — Катарина прерывает его, чтобы не слышать этот спокойный, ровный голос. — Ведь должна же хоть какая-то жизнь быть в человеке, а? Вот ты знал, что Роберто по мне с ума сходил и сходит?!

— Тоже мне, новость, — отвечает Паоло. — Это все знают, вся улица. Тоже мне. Он же дурак. Длинноносый дурак, только на аккордеоне пилить и может…

— Да?! А ты! Милый Паоло! Ты же ничего необычного не сделал за свою жизнь! Мы никогда не сделали ничего незапланированного. Не взяли в прокат машину и не махнули на юг. Не купались там рядом с местными мафиози. Не переругались насмерть и не вернулись поодиночке. Не помирились по возвращении и не плакали от умиления друг у друга на груди. А говорят, так бывает. У других.

— Не бывает, — отвечает Паоло.- А в отпуск мы ездили. Это был хороший отпуск.

— Но я не могу вспомнить почти ничего, Паоло. Вот я силюсь вспомнить хоть что-нибудь, и только смутно: море, городок курортный типа Лидо, пляж… О! Я помню, у тебя были красные плавки. У тебя единственного были ярко-красные плавки! Наверное, они были не в моде. И ты на пляже один ходил такой, поддерживал своей задницей коммунистов. И на тебя все оборачивались. Нет, честно, лучше бы ты ходил голый!

— Вот еще! — возмущается Паоло.

— Ну или купил бы себе новые плавки — нормального, понимаешь! — нормального цвета!

— Вот еще! — возмущается Паоло.

— Конечно! Ты же и лишнего сольди не потратишь! Экономия во всем!

— Вот именно, — соглашается Паоло.

— Вот я и запомнила наш единственный отпуск. Это был отпуск Красных Плавок Паоло. Прекрасно! Прекрасно! А потом — работа, работа, работа…

— Я старался для тебя… — говорит Паоло— или рисунок на листе со стены.

— Ах, какой ты скучный, Паоло. Мой дорогой, любимый Паоло.

Идет дождь. Капли капают на стену. И ей кажется, что Паоло плачет.

Они оба молчат про их дочку, которая еще раньше стала листком на стене.

Катарина ковыляет дальше, до следующей стены. Где был когда-то наклеен портрет Пьетро.

* 2 *

— А, вот и ты, мой друг! — слово «друг» она выделяет, потому что когда-то давно, еще детьми, они поклялись неразлучно дружить до самой смерти.

Она улыбается, разглядывая круглое лицо полноватого Пьетро:

— А ты не сдержал обещания, дорогой мой! Ну, нечего тебе сказать? А! Эээ!

— Ну вот скажи, скажи, скажи, честно и откровенно, что ты в ней нашел?!.. Молчишь? Нет! Многим мужчинам нравятся полные. И хотя все вы — почти все — врете и говорите, что любите нас, худых, — но на самом деле обмираете от объёмов! Но ведь это если женщина полная, так! Да! А твоя-то — это же просто жир! Жирная корова, да простит меня Господь! И ты прости, Пьетро! Но я всегда подозревала, что ты женился на ней из-за денег ее отца. А?! Угадала я?!

Пьетро молчит. Видимо, не хочет отвечать.

— Угадала. Неужто пекарня стоила того, Пьетро? Или полюбить пекарню — это означает полюбить толстуху? Белый пышный хлеб пшеничный! Не стыдно тебе?

— А почему мне должно быть стыдно?! Я пек лучшие булки в городе! Я Микеланджело круассанов, Леонардо профитролей и Боттичелли белых булок.

— И ты был счастлив?

— Иногда… Иногда, когда я днем вез на лодке хлеб в лавку, солнце светило, и булки сияли, как солнце, а мне казалось, что я счастлив. У меня есть любимая работа, жена, пусть и толстуха, а тоже ничего, и…

Он осекается и замолкает. Не хочет говорить о своих детях при Катарине, дочка которой еще раньше стала листиком на стене.

— У тебя хорошая семья, Пьетро. Я завидую тебе. Ты всегда умел жить. И ничего, что нарушил обещание, дорогой мой, любимый Пьетро; многим недоступно и такое счастье — быть Боттичелли солнечных булок.

— Да, это я!

— Микеланджело пирожников!

— Да!

— Рафаэль пиццы! Ты — мужчина, о котором мечтает каждая женщина. Ты увлекающийся, любящий свое дело, имеющий собственное достоинство, красивый и статный. Кроме того, я не жила с тобой ни минуты, поэтому мало знаю о твоих недостатках, мой дорогой. Но так как я всегда верю в лучшее, то останусь при мнении, что у тебя их вовсе и нет!

— Да! Конечно, ты не сказала про мой природный ум, но в остальном… ты просто видишь меня насквозь!

Дождь заканчивается, и из-за серых туч выползает бледное солнце.

И ей кажется, что Пьетро самодовольно улыбается, радуясь первому теплому лучу.

О да, Катарина видит его насквозь, как видела она насквозь и Паоло, и Роберто…

* 3 *

Она тихо беседует с листиком на стене, на котором был когда-то портрет её дочки.

Еще беременной Катарина придумывала мудрости, которым научит свою дочурку. Свою смешную лопоухую кнопку. И это был целый свод правил. Как жить, кого любить, на кого не обращать внимания. И как оставаться собой…

И маленькая девочка с фотографии из роддома отвечает ей, хотя так никогда и не заговорила.

— Будь собой, доченька. Это самое важное — будь собой. Всегда найдутся девочки, которые одеваются и живут лучше тебя, но ты оставайся собой. И тебя будут уважать.

— Да, мамуль, конечно!

— Ничего, что другие могут ездить в далекие путешествия, а мы нет. Лучше смотреть вглубь, чем вширь. Мы так мало знаем о нашей прекрасной стране, о нашем удивительном городе, даже о нашей улице, что жизни не хватит, чтобы все узнать. И вглядываясь вглубь, можно куда больше понять, чем поймут те, кто пресыщается путешествиями.

— Да, мамуль, но мы же никогда теперь не накопим денег и не поедем в Калабрию?

— Никогда…Никогда…

Знаешь, главное, — ты будь собой во что бы то ни стало. Мне всегда нравилось танцевать, а приходилось мыть посуду, убираться и тяжело работать, а зачем? Зачем?! И вот теперь я, старая, танцую! И многие смеются и говорят: вот у других и дом хороший, и семья, а что у нее? Пляшет, чумная, людей смешит. А я только к старости и стала собой…

— Но ведь смеются же, мама!

— Пусть, самое большое удовольствие в жизни — быть собой. Я хочу — и танцую! И мне плевать, что публики немного, плевать, что смеются и денег кидают мало (может, и из жалости),- а я есть я!

— Но ведь богатой быть хорошо. Бедной и больной — плохо.

— А не скажи. Хорошо быть собой. И ничего не изображать, а если при этом монеты звенят у тебя в кармане, — отлично! Но твоя паста не станет вкуснее от денег, а твой спритц не будет крепче. Хорошо быть богатой, если при этом ты остаёшься собой.

— Ну, ты осталась собой. Значит, ты счастлива.

— О нет!

Катарина стоит посреди улицы, и солнце освещает ее лицо. Сейчас она выглядит моложе. Даже совсем молодой.

— Для счастья мне не хватает тебя. Мне очень не хватает тебя.

— И я скучаю, мам…

— Ну, если верить отцу Себастьяну, то в раю мы встретимся, потому что я молюсь о тебе. Мне очень хочется верить, что и ты молишься там обо мне. Хоть тебе всего четыре месяца… А рай… возможно, он похож на Калабрию?

— Очень, только лучше, мам… но почти как Калабрия…

Она разговаривает с листиком на стене. С тем листиком, который давно выцвел и стерся. Она шепчет что-то, иногда улыбается, иногда плачет. Ее считают сумасшедшей за это. И за то, что по вечерам она пьет и танцует.

— Бедная, — говорят они, — её разум не выдержал лишений.

Но ей наплевать — она остается сама собой.

 

Катарина

Спасибо!

Теперь редакторы в курсе.