Баба Маня все смотрела и смотрела вдаль, ждала своего сына

Баба Маня ждала сына в гости. Сидела днями на лавке, возле калитки, и выглядывала. Каждую машину провожала глазами. Сочувствовали ей соседки Леонтьевна и Калачиха.

Сын бабы Мани жил в городе, строил дома, вел скоростную кирпичную кладку. Что это такое, Маня не знала. Поэтому баба Маня о профессии сына говорила запутанно. И выходило, что сын ее Гена, знаменитый во всем городе. Мыслимо ли, кинулись в Анапе строить пионерский лагерь — некому. Не могут найти человека, которому можно бы поручить это дело.

— Пришлось просить сыночка моего, Гену, чтоб поставил лагерь. Из стекла. Да весь блескучий. В солнечную погоду — глазам смотреть на тот лагерь больно.

— Да что ты была там, — спросила Калачиха,— так подробно рассказуешь?

— Гена все говорил. Ему еще и дорожные оплатили, и за квартиру, и он там все лето жил. И за каждый день доплачивали. Не знаю, как называется. Вот Клава придет со школы, скажет. Слово забыла.

— Квартирные? — приставала Калачиха.

— Не знаю, не буду врать. Но за то, что с женой разлучают. За это.

— Ты посмотри на нее, — удивилась Леонтьевна.— Да они, мужики эти, сами тебе доплатят, лишь бы от бабы оторваться… Командировочные им выдают.

— Во, во командировочные, — сказала Маня. — Так это ж они по-городскому так называют. Не будут же они в документах писать: платим тебе за то, что от бабы отрываем.

Тебя, Маня, не переспоришь. сказала Леонтьевна. — Вот придет Клава со школы, она и расскажет.

Помолчали.

Баба Маня ждала сына в гости. Сидела днями на лавке, возле калитки, и выглядывала. Каждую машину провожала глазами. Сочувствовали ей соседки Леонтьевна и Калачиха.

— Опять будет звать в город жить, — сказала Маня. — Не поеду. Что я там не видела.

— А что, уже приглашал? — ехидно спросила Леонтьевна.

— Каждый раз как приезжает, — наговаривала Маня на сына,— так и тянет в город. А чего я поеду туда? Тут у меня и картошинка в огороде, и цибулька, и курочку держу. Всегда яичечко свежее, не с базара.

— Ты так говоришь, будто он каждую субботу к тебе приезжает, — сказала Калачиха.

— Из Краснодара каждую субботу не наездишься.

А вот кто бывает из наших в Краснодаре, он всегда что-нибудь передает. Платок вот, что на мне, прошлый раз передал. Калоши, мясорубку.

— Какой платок? — сказала Леонтьевна. — Ты уже заговариваешься, Маня. Этот платок тебе Клава купила в Покровке, мы вместе с ней ездили.

— Тьфу, заморочили вы мне голову, — оправдывалась Маня. — Ну, пошлите в хату, я вам портрет сыночка покажу.

— Ну, пошли в хату.

— Да вынеси сюда своего сыночка, посмотрим здесь, — сказала Калачиха.

Прошлой осенью Иван Капуста ездил от колхоза на мясокомбинат сдавать скот. Машину остановил возле какой-то конторы. Смотрит, на доске крупными кнопками прикреплено лицо, нарисованное под земляка. Вроде на Гену похож. Последнее время некоторые фабрики, заводы и стройки вменили в обязанность самодеятельных художников, писать портреты ударников с натуры. Именно такой работы портрет и попался на глаза Ивану Капусте. Иван посмотрел по сторонам, попросил своего экспедитора подержать дверь конторки, а сам толстым ногтем большого пальца сколупнул кнопки и спрятал портрет под фуфайку.

Не мог и подумать тогда Капуста, что через полчаса встретится с самим земляком. Тот по заданию СМУ приехал какую-то аварию устранить на мясокомбинате. С Иваном Капустой успел только поздороваться.

Об этом потом Маня рассказывала так:

— Авторитет у него на работе большой. Иван Капуста ездил сдавать скот на мясокомбинат. И возле ворот сидят, говорит, мужики со всего края, ждут. Вот Гена приезжает на машине с будкой. А на будке еще фонарь горит и крутится. Как подъехал Гена на машине, а этот, что ворота открывает, как увидел, что в кабине Геннадий Федорович мой сидит, засуетился, быстро побежал открывать ворота. «Вот это авторитет», — сказал Серега Енов.

— Да, — сказала Леонтьевна, — это сын у тебя!.. А другой что пишет?

Жисть у него запутанна, как это дорога в Сочи.

— Тю,— сказала Калачиха,— а ты была там?

— Клава рассказывала! Ездила ванны принимать… Жена у его… Он небось за нее и в туалет ходит…

— Здрастуйте! Сыночка пришла посмотреть, — подошла Королиха, она жила через дорогу.

Здрастуй,— сказала Маня.— Садись тут или на траву. В ногах правды нет.

— А я молочка сыночку твоему принесла. Где же он?

— Еще не приехал, — ответила за Маню Леонтьевна.

— Тю! А мне сказали…

— Кто сказал?

— В станице там. Ходила в лавку. Надо было пуговицы Вере купить. Хоть бы не соврать, кажется Настя…

— Да нет пока. Сама вот жду, измучилась вся. Клавочка на обед прибегала птицу покормить да поросят. Сказала, звонил им в школу. Уже в районе.

— Ну так, считайте, уже дома, — сказала Королиха.

— Для матери — дома, когда дома.

— Вот именно, — поддержала Маню Калачиха.

Маня поднялась, пожаловалась на то, что ноги затекли.

— Так вынести карточку, пока не стемнело? — спросила она всех.

— Вынеси, вынеси, — закричали подружки.

Баба Маня вышла к калитке. Снова, в который раз, портрет пошел по рукам старух.

— Да что уж теперь смотреть, когда завтра живого увидим, — сказала Королиха.— Ох, детки, детки.

— Ты чего это такая убитая? — Леонтьевна спросила.

От сестры письмо получила. Наплакалась. Работает кассиром в бане. Ей уже семьдесят два года, две дочки вырастила, Женьку и Нинку, а до сих пор работает, да еще и подрабатывает в другом месте. Чтобы внуков кормить. Одна дочка живет в Николаеве с мужем, а девочку отдала бабушке. Другая дочка здесь нашла себе мужа. У этой своя дочка уже взрослая, машинисткой работала. А сейчас вышла замуж, с матерью жить не захотела, пошла к бабушке и мужа привела туда. А он только на «химии» отработал и теперь решил отдохнуть. И Наде, сестре моей, хоть разрывайся и внучку корми, потому что с работы уволилась, и этого «химика», которого она привела. Жить хочуть красиво, а работать не хочуть.

— Ой, ты меня по самому больному, — сказала Леонтьевна. — У меня ж у дочки, что на пятом отделении живет, такая ж история. Сын в Тихоренк уехал в ремесленное, да там и застрял. Дочку замуж взяли в другую сторону края. Так она теперь то в Тихорецк с оклунками едет, то к дочке. А это сто рублей заняла у меня, я берегла на смерть…

Вчера Серега Енов ехал на велосипеде с ночного дежурства на МТФ, остановился возле Мани. На лацкане пиджака его блеснула медаль.

— Как живешь? — крикнул Серега.

— Разве в нашем возрасте об этом спрашивают? Доживаю.

— Когда-сын-то приедет?

— Да вот со дня на день жду.

— Вот что значит — в город поехал и человеком стал, — сказал Серега.

— Оно если дурак, — с тылу подошла Королиха,— то и в городе будет никто.

— Что и говорить, — подхватила баба Маня, — Авторитет у моего сыночка большой там. Весной приезжают ко мне двое. Спрашуют, бабушка, ваш сын в Краснодаре? Я и говорю, а вы кто будете? Они: мы из сельсовета. В Краснодаре, кажу. А как его зовут, спрашуют. Кажу, Гена, Геннадий Федорович. Вы подавали заявление на шифер? Подавала, говорю. Так вот, сельсовет вынес решение дать вам шифер на хату. Ой боже! А у меня денег двадцать рублей. Пока, думаю, напишу Гене, пока он пришлет, а они передумают дать шифер. Тут Нюся, что в конторе работает, дочку надумала выдавать замуж. Приходит ко мне: «Продай и продай подушки». Я и продала. Подушки я еще смогу справить, а вот если хата потечет…

— Что и говорить, — опять сказала Королиха.— Все ему доступно, везде ему дорога открыта. Если б не Гена, разве они к тебе заехали б, эти двое. Я их видела, Маня, только мне некогда было остановиться, до дочки бежала.

— Я до сих пор жалею, — снова заговорила Маня, — что папаша не дожил до этих дней. Все говорил, не будет из его толку. А оно, видишь. Портреты с его пишут.

А в это время Гена уже был на вокзале и ловил машину, которая довезла бы его в родной хутор. Знакомый посоветовал ему выйти на дорогу.

«Ходю я, сынок, трудно, — вспоминал он строки из письма матери, — квартиранты уехали в Казахстан, Я теперь одна. Жить мне, наверно, осталось мало. Клава говорит, что в октябре мне будет семьдесят».

Гена привозил мать к себе в город. Посидит она у него зиму на четвертом этаже, а весной просится:

— Отвези меня, сынок, обратно.

— Чего так?

— Земли у тебя мало, только в горшках.

Маня попросила Гену, чтобы тот принес ей хорошей земли из лесополосы, она посадит в ней лук. Гена только обещал: все некогда да некогда. Тогда Маня нашла на балконе горшок с землей, в котором рос когда-то цветок, ножом взрыхлила землю, полила свежей водой. И земля как бы ожила. Маня поднесла горшок к глазам, плохо видящим, убедилась, что это действительно земля. Посадила лук, который просился в землю, выпустил бледные, желто-зеленые перья, поставила горшок на окно. И лицо ее осветила временная радость.

Праздником для Мани были дни, когда кто-нибудь приезжал из хутора и находил ее. Правда, таких случаев было мало. Один в общем-то и запомнился. Королиха приезжала за покупками и зашла.

Маня заплакала, будто не у сына жила, а в неволе. Спросила про свою хату. Как там, не растащили ее. Королиха успокоила: хата на месте. Соседи присматривают за ней.

И Маня стала поговаривать о том, чтобы Гена отвез ее обратно в хутор, где она прожила семьдесят лет. Гена понимал ее тоску. Он весь день на работе. А Маня одна. Спустится с четвертого этажа вниз к людям, а они даже балакать не умеют…

Наконец бывший одноклассник подобрал Гену на трассе, где тот ловил попутную в хутор родной. Гена попросил высадить его у кладки Чепурного и пошел пешком.

Маня смотрела с крыльца вдаль, не идет ли ее сынок. Наконец увидела сына и заплакала. Заплакал и Серега Енов сухими слезами. Гена не видел, чтобы так мужчины плакали. Хотя один раз мать довела его до скрытых слез тем, как после войны соседка принесла ей баночку фасоли. Сколько теплых слов находила она в душе своей. До радости в глазах рассказывала она об этом Гене в Краснодаре. «Как мало надо ей для счастья»,— подумал он тогда.

— Заморилась я, сынок, уже тебя ждать, — говорила Маня. Королиха вышла с ведром и кричит: «Маня, вон Гена идет!» Кажу: это какой-то гуцул в шляпе. Ты же никогда так не приезжал. Она: смотри, он поворачивает к тебе. Она меня завела в заблуждение. А я гляну на голову — шляпа гуцульска. А потом, смотрю, походка твоя. У меня закололо под сердцем.

Маня снова заплакала.

Подошла Леонтьевна. Пока женщины, вытирая слезы, вспоминали своих детей, Серега Енов сходил домой, принес трехлитровый баллон вечерней дойки молока. Он знал, что Гена любит молоко.

— Свое? — спросил Гена.

— Конечно, свое.

Маня немного успокоилась от встречи с сыном, стала рассказывать про свою жизнь. Расскажет, расскажет — посмеется. А потом, в другом месте рассказа, заплачет.

Соседки уговаривали не плакать. Сын приехал — радоваться надо.

— Так я ж от радости плачу, — оправдывалась Маня и опять плакала.

 

SkVer