«Какая ты красавица была!»

«Какая ты красавица была!» — сказала Мария Гавриловна, и глаза у Петровны повлажнели.

Одной кружки душистого чая не хватило, и Мария Гавриловна, подойдя к плите, бросила взгляд за окно. Страдальчески сморщившись, с досадой покачала головой: «Да, когда ж это кончится-то? Сил терпеть уже нет». Да, там по протоптанной через старый двор дорожке шла неровной походкой Антонина Петровна. Наверняка её покачивало не ветром, хотя и свежий ветерок, скорее всего, мешал двигаться, настолько Петровна — так её по-простецки называла вся округа — была истощена.

Вчера вечером Петровна, чья «берлога» находилась рядом с квартирой Марии Гавриловны и была отгорожена от лестничной площадки металлической дверью, постучалась «по-родственному» и попросила хоть кусочек хлеба.

— Ты бы хоть причесалась, Тоня, да халатик постирала, — с лёгкой укоризной сказала Мария Гавриловна, вручая полбатона и немного сыра.

— А-а… — соседка неуверенно попробовала улыбнуться, пробормотала «спасибо» и уковыляла к себе.

«Какая ты красавица была!»
Коллаж Галины Серебряковой

Но вот с лязгом захлопнулась тяжёлая дверь общего тамбура, потом что-то с грохотом повалилось, и Мария Гавриловна, тяжело вздохнув, вышла посмотреть, что произошло. Петровна свалила тумбочку для обуви, видимо, зацепившись за неё, и теперь пыталась вернуть её на место.

— Да ладно, иди уже, — Мария Гавриловна открыла никогда не запиравшуюся дверь квартиры Петровны. — Поспи хоть… Празднички отмечаешь?

— А то! Май — хороший месяц, — Петровна подмигнула ей и неприятно захихикала.

Вернувшись в комнату, Мария Гавриловна подняла телефонную трубку и набрала хорошо знакомый номер:

— Людочка, здравствуй! — сказала, когда ей ответил не менее хорошо знакомый голос. — Ты уж прости, что беспокою. Но надо что-то делать. Нельзя же так…

— Вы о маме? Сколько я вас просила не вмешиваться не в своё дело?! — сразу же резко и несправедливо грубо заявила Людмила. — Волнуйтесь за своих родственников, если они у вас есть.

— Зачем же ты так, Людочка? — Мария Гавриловна в который раз сдержала обиду. — Ведь это — мама. И второе: Антонина забывает выключать газ. А мы, конечно, беспокоимся, потому что не хотим когда-нибудь всем подъездом взлететь выше крыши. Третье: твоя мать, Люда, побирается по соседям. Она голодная. Неужели ты спокойно спишь по ночам?

— Вы всё сказали? Я вас выслушала. Мы в расчёте. А эта… пусть будет благодарна, что я её счета коммунальные оплачиваю, а то уже под забором бы жила, — в голосе Людмилы так и не появилось ни одной живой нотки.

Это был уже далеко не первый разговор. И чем дальше, тем раньше Люда прерывала его. Мария Гавриловна положила трубку и задумалась. Действительно, ей-то какое дело? Однако покоя не было. Отмахнуться она почему-то никак не могла. «Саше, что ли, позвонить?» — мелькнула мысль, но тут же и исчезла: парень и вовсе у матери не бывает.

А ведь какая семья была у Лисовых ещё несколько лет назад! Павел Григорьевич — крупный солидный мужчина, настоящий глава. Он и дома мастер на все руки, и на даче домик сам построил, приспособив Саньку в помощники.

И на работе на нефтезаводе Лисова уважали. Зарплата у него была хорошая, и когда Павел Григорьевич купил «Жигули», весь двор собрался вокруг новенькой машины с поздравлениями. Тогда ещё умели радоваться за других, не было этой повальной разъедающей душу зависти у людей. Да и жили в старых домах на окраине подолгу, знали друг друга хорошо.

И как же вкусно пахло летом из распахнутого окна квартиры Лисовых: Антонина Петровна пекла обязательные пироги по субботам. Перегнувшись через подоконник — благо первый этаж, — она, улыбаясь, угощала ими бегающую во дворике ребятню, и Людочка с Сашей гордились, что у них такая красивая и добрая мама.

Антонина Петровна собирала у себя друзей дочки и сына на первую клубнику с дачи, и на первое варенье. Павел Григорьевич тоже, если был дома, садился с ними за стол, и компания то и дело прыскала со смеху — такие забавные были и небылицы он умел рассказывать. Иногда он катал ребят по городу и показывал, как сам говорил, «историю», которую хорошо знал.

Людочка и Саша для всех в подъезде были своими. Отправляя дочку в магазин, Антонина Петровна просила заглянуть к бабе Кате: не нужно ли ей чего-нибудь заодно купить. А уж чтобы они пробежали мимо и не поздоровались с соседями — никогда не бывало. Чистенькие и аккуратные, младшие Лисовы вызывали у всех одобрительную улыбку.

 

Павел Григорьевич умер внезапно: ну, не водилось тогда моды тщательно следить за своим здоровьем. Жив — и ладно. Сердце отказало прямо на рабочем месте. Антонина Петровна похудела и почернела в один, казалось, день. Держалась как могла долго — дети заканчивали школу, но жизнь её превратилась в бесконечный кошмарный сон наяву. Она начала пить, когда Саша ушёл в армию. Людмила плакала, выливала водку в унитаз, если удавалось подкараулить момент и забрать бутылку со стола, даже ударила однажды мать — ничего не помогало.

Тогда она, отчаявшись, решила проблему для себя: вышла замуж за бывшего одноклассника и оставила её одну. Антонину Петровну не попросили уволиться с завода, потому что она ещё умудрялась и пить, и работать. Ну и из сочувствия, наверное. Всё-таки не один год через проходную ходила.

Саша, вернувшись со службы, прожил дома всего с полгода и, не в силах вынести «другую» маму, сначала выпросил себе место в заводском общежитии, а потом женился. Запущенную дачу продали, машину тоже.

Дольше всех пыталась бороться за теперь уже просто Петровну-пьяницу Мария Гавриловна. Тошно ей было смотреть на всё это. Она каждый день приходила к ней, то уговаривала, то ругала, то хваталась за тряпку, чтобы помыть замурзанный пол, то почти плакала от бессилия, глядя в бессмысленные глаза соседки. Людочка приезжала, кричала на мать, отдраивала кухню, покупала ей еду, но потом бросила и только забирала квитанции из коммунальных контор.

Было, когда Мария Гавриловна убедила Сашу забрать Антонину Петровну к себе. На время, конечно. Может, опомнится, протрезвеет и забудет, как стопку поднимать. Сашина жена скривилась, но согласилась скрепя сердце: а куда денешься? Антонину Петровну почти силой вывели из подъезда, усадили в такси, а через несколько дней Мария Гавриловна услышала, что за стеной кто-то шебуршится.

— Тоня? — удивилась, когда решила проверить, кто же наведался в лисовскую квартиру, мало ли…

— А я убежала, — радостно улыбнулась уже пьяненькая Петровна.  — Выпить не дают, жена Сашкина шипит хуже змеюки и велит не выходить из комнаты. Я им кто, арестантка, что ли? Не-е, мне дома лучше.

— У тебя же ключа нет. Как попала-то в дом?

— Да украла я его у Сашки. Ночью из кармана куртки вытащила.

Мария Гавриловна тут же позвонила Саше.

— А и чёрт с ней, — угрюмо сказал он. — Не хочет жить по-человечески — не надо. Я ей не нянька. И жена брезгует. Ванна-то у нас одна. Пусть Людка с мамашей возится.

— Саша, есть же врачи. Может, полечить её? Уж не пожалей денег.

— Да не будет она лечиться, как вы не понимаете, Мария Гавриловна? Под наркозом её, что ли, кодировать? Всё. Я устал. Знать больше ничего не хочу. Что мог, я попытался сделать. Не хочет — бог ей судья.

И с тех пор он ни разу не входил в когда-то родной подъезд и не видел когда-то родного человека. А Людмила… Что Людмила? Мария Гавриловна видела раз, как она рывком открыла дверь квартиры и закричала с порога:

— Ну, жива ещё, алкашка? Опозорилась на весь микрорайон и нас опозорила. Мне хоть на работу не появляйся — все тобой в лицо тычут: спасай мать, спасай мать… Да тебя задушить легче, чем спасти. Грех только вот на душу брать не хочется…

— Ты чего буровишь-то, Людка? — Антонина отмахнулась от неё. — Совсем стыд потеряла. Матери такое…

— А твой стыд где? Утопила уже в пиве?

— Люда, Люда, не надо так, — попробовала вмешаться Мария Гавриловна. — Она и сама ведь страдает.

— Кто тут исстрадался? — Людмила аж побелела от злости. — А вы не лезьте в нашу семью, понятно?

Мария Гавриловна тогда молча вышла и слышала, как орала Люда на мать, а потом яростно бухнула дверь.

И что вот делать прикажете? Рядом человек погибает, а она должна спокойно наблюдать? Ведь закрыть глаза и заткнуть уши невозможно. Ближе к вечеру Мария Гавриловна решила наведаться к соседке. Отлила в маленькую кастрюльку куриного супа с лапшой, достала из холодильника половинку лимона. Антонина сидела на диване с хмурым лицом. Ей было плохо.

— Пошли на кухню, — сказала Мария Гавриловна, — супчику похлебаешь, чайку попьёшь…

— Ой, да не надо ничего!

— Вставай, вставай…

Антонина подчинилась. Ей и вправду стало полегче, но захотелось прилечь.

— А где твои альбомы со старыми фотографиями?

— Зачем? — удивилась Петровна. — В шкафу лежат вроде бы.

— А я их вот сейчас найду и посмотрим с тобой, как раньше жили. Какая ты, Тонечка, красавица была. Посмотрим?

— Посмотрим, — вяло согласилась Антонина. — Только я плакать буду, наверное.

— Значит, не всё ещё потеряно, — кивнула ей Мария Гавриловна.

 

SkVer