Не вздумайте бросать семью и заводить новую! Все это самообман, — советовал Данила Петрович

Как-то на днях мне довелось встретиться с бывшим моим начальником Данилой Петровичем Скрябинцевым. Лет двадцать назад я работал в одной транспортной конторе чертежником, а Данила Петрович — заведующим чертежным отделом. Мы искренне пожали друг другу руки.

Он мало изменился, был все такой же немного полноватый, словно года прошли мимо него. Об этом я ему и сказал, но в ответ он только вяло махнул рукой:

— Какое это может иметь значение, если человек несчастлив?

— А что такое?

— Как бы вам это все объяснить, — начал в раздумье Данила Петрович. — Вы о любви думаете?

Вопрос был несколько неожиданный. Я пожал плечами.

— Да-да, понимаю… А я думаю! Правда, открытий никаких нет, все, может быть, старо, но что ж делать? И старое имеет свою ценность. Не так ли?

Я согласился.

— Так вот. — И посмотрел на меня пытливо и несколько торжественно.

Мне было интересно, — не так-то уж часто приходится встречать человека, думающего о любви.

https://avatars.mds.yandex.net/get-zen_doc/1221883/pub_5c8f9bc031b65e00b39325b6_5c90b22254593600b40bc11f/scale_600

— Самое замечательное в жизни каждого человека — это пора любви, — сказал Данила Петрович и на этот раз посмотрел на меня долгим проницательным взглядом, как бы проверяя, способен ли я понять, о чем он говорит. — Так вот, собственно, ради нее человек может совершить и массу непоправимых глупостей.

Есть, я бы сказал, счастливая категория людей, которые до последнего дня своей жизни твердо убеждены, что они были любимы, что они любили. И никто не знает, что у них вместо любви было совсем иное: вначале обыкновенное физиологическое влечение, в дальнейшем — сила привычки и взаимного уважения. А любовью там и не пахло, нет-нет, и не веяло! Он посмотрел на меня торжествующе, как изобретатель. — Вы согласны?

— Допустим, — состорожничал я, не совсем понимая, к чему он поведет дальше.

И есть другая категория людей, их — единицы. Это жертвы любви. Представьте себе, живет человек лет двадцать пять своей семьей. У него жена, большие дети. Он уважает жену. Ему дорог свой дом. И вдруг он… бросает все и уходит к другой женщине. К женщине немолодой. Я знаю такой случай. К женщине некрасивой. Жена его приятнее. И с этой некрасивой женщиной он счастлив! Что же это такое? Какая сила заставила его, невзирая на возраст, уйти от семьи, не заметить тех недостатков, которые были у той, другой женщины? Какая?

— Любовь?

— Да! — словно выстрелил Данила Петрович. — Именно, любовь!

— Но не поздновато ли?

— Нет! Все равно, это — счастье! Я это прекрасно понимаю.

— И кто может осудить такого человека за то, что к нему пришла любовь? Любовь с большой буквы! Я знаю, мне могут сказать о том, что мы должны крепить семью, что семья является оплотом государства, что в крепких семьях — сила и мощь страны. Но ответьте мне, кто это сказал, что несчастливые семьи могут быть опорой государству? — Он округлил глаза и удивленно посмотрел на меня. — Этого же никто никогда не говорил. Наоборот, подразумевается, именно на основе счастливых семей сила нашей страны. Счастливая семья, вот что нам нужно! И если для счастья надо создать другую семью, то надо ее создавать!

— А что же делать с теми, кто брошен? Пусть страдают?

— А если я не уйду, вы думаете, моя жена будет счастливее?

Я удивленно посмотрел на него.

— Да-да, думаете, она не замечает во мне перемен? Не допытывается, где я пропадаю целыми вечерами? Не догадывается, почему я стал холоден к ней? Нет, милый мой, это еще большее несчастье, еще большее страдание, чем разом порвать, сказать все и уйти!

Он остановился и, придерживая меня за рукав, въедаясь мне в глаза своим ищущим взглядом, возбужденно продолжал:

Только одно есть и спасение, и оправдание всему — не испугаться любви! Да-да, не испугаться! Но как это тяжело. Разве у меня нет сердца? Разве я не понимаю, что обо мне могут подумать дети? Ведь они же взрослые. Им даже стыдно будет за меня. А жена… Но что я могу поделать? И весь ужас в том, что я не могу им всего объяснить, я не могу с ними разговаривать так, как с вами. Самые близкие люди, и самые в этом деле чужие, далекие… И вынужден, как мальчишка, бегать на свидания, тайком встречаться. А она тоже немолодая женщина. Семейная. И она так же страдает, как я… И как, как мне этот узел распутать? И только одно знаю: мне без нее не жить…

Неожиданно он замолчал, весь как-то подтянулся, глаза у него сверкнули, бросив мне отрывистое: «Извините», — он быстро, словно подгоняемый ветром, пошел вдоль набережной. Навстречу ему так же быстро шла небольшого роста, чуть запрокинув лицо, улыбающаяся женщина. Они встретились, что-то сказали друг другу и, оглянувшись по сторонам, поспешно направились к Александровскому саду.

Не зная, что подумать обо всем услышанном и увиденном, я постоял в раздумье и тихо пошел к дому.

Примерно через месяц я снова повстречал Данилу Петровича. Еще издали завидя меня, замахал рукой, как старому другу. Был он радостно возбужден и как бы даже помолодел: глаза смотрели зорче, был подтянут и даже казался повыше ростом.

Рад, рад видеть вас, — сказал он, подойдя ко мне. И, не прождав и минуты, чтобы не сразу уж о себе, о своих семейных делах, улыбнулся и легко сказал, словно скатился с горки: — Ну, слава богу, все кончено! — И доверительно наклонился: — И не стал бы вас посвящать в свои интимные дела, но уж коли вы пересекли мою линию в самый тяжелый час, то буду и сейчас откровенен. — Он говорил так, будто одаривал меня. — Да, дорогой мой, все кончено. Было много слез, крика, упреков. Но что делать? Зато теперь все другое. Счастлив! Впервые в жизни счастлив, только теперь это познал… Извините, дорогой, спешу. Ждет! Меня ждет. А я без нее не могу!

Он пожал мне руку и быстро затерялся в толпе.

После этого я месяца три его не видал и случайно встретил в Доме кино. Он спускался с лестницы. Но это был уже не тот одухотворенный Данила Петрович, каким я его знал раньше. Он был похож на пузырь, из которого выпустили часть воздуха. Весь как-то обмяк, стал и ростом ниже и плечами уже и, главное, не побрит. Словно утопающий ухватился он за меня и потащил в сторону, на площадку. Засматривая мне в глаза, жалко улыбаясь, стал лихорадочно говорить:

— Это хорошо, что я вас встретил. Вы всегда так внимательны ко мне… Дорогой мой, если бы вы знали, как я несчастлив!

— Что-нибудь случилось?

— Да. Самое страшное, чего вы и представить не сможете. Это какой-то кошмар! Вот мне надо идти домой, а я не могу…— Он сморщился и отвернулся и тут же, схватив меня за рукав, продолжал с жаром: — Все, что нам казалось таким прекрасным в часы тайных свиданий, когда мы как бы возвращались в юность, в пору неоткрытых чувств, все это сняло как рукой, стоило лишь нам начать совместную жизнь! Почему?

Неужели только из-за того, что тайный плод сладок? Ведь не может же быть, а? Ведь я же не мальчишка, чтобы на такие штуки попадаться. Так куда же подевалась любовь? Или это была не она? Почему же всего на пятые сутки у меня появилось такое ощущение, будто меня выбросило на берег после кораблекрушения? — Он глядел на меня круглыми, неподвижными глазами. — Почему жизнь оказалась пустой? И почему та, прежняя, размеренная, обыденная, с женой, которая тебя бранила и жалела, от которой ты уставал, почему та жизнь стала вдруг дорога?.. Милый мой, ведь это же страшно — так много потерять и ничего не получить взамен!.. И главное, это не только у меня. Такая же опустошенность и у нее.

Я проснулся оттого, что она плакала. Ночью. В самое глухое время. Я сначала не понял, стал допытываться, утешать, потом сердиться. Она молчала. Она ничего мне не говорила. И тут я увидел себя как бы со стороны и подумал: зачем я здесь? Почему? Как это могло случиться? И сам был готов зареветь. И с этого дня ни мне, ни ей нет покоя. И все время ощущение какого-то кошмара, из которого не знаешь, как вырваться… Ну, что мне делать, дорогой? Вернуться? Нет, это невозможно. Прошлое попрано… Ах, если бы все это можно было забыть, как забываешь дурной сон. Проснуться и почувствовать себя прежним, в своей семье, с детьми…

Он замолчал и вдруг невесело рассмеялся.

— И ведь странно то, что всякому своему поступку стараешься найти оправдание. Ну мне ли было думать о любви? А ведь думал, как же прожить жизнь и не познать истинной любви… Ах, черт возьми-то и меня и всех, кто о ней думает. Он неожиданно строго посмотрел на меня, как когда-то в прошлом, отдавая какие-либо распоряжения. — Не вздумайте бросать семью и заводить новую! Все это самообман. Впрочем…— Данила Петрович пожевал поблекшими губами, — впрочем, никто ничего не знает. — И неожиданно тихо закончил: — Но ведь должна же быть она, истинная. Но где? — И, махнув безнадежно рукой, не прощаясь, стал спускаться по лестнице.

 

SkVer
Не вздумайте бросать семью и заводить новую! Все это самообман, — советовал Данила Петрович
Как богатый брат своей сестры стыдился… Притча, которая заставит задуматься