Ох, как жарок был первый поцелуй Матрены и Степана у родника

В деревне Дубровке сравнительно много домов. Более сотни. Улица одна. Широкая. Посреди нее пышная от пыли дорога.

В одном из трех дворов батрачила шестнадцатилетняя Матрена. А батрачила или жила в семье — не поймешь. Отец погиб в восемнадцатом, мать умерла. Взял ее к себе на воспитание Григорий Савватеев. Не богатый мужик и не бедный. Росла, работала. Не обижали. За красоту ее, сноровку, хозяин, можно сказать, любил. В пьяном виде куражился, не поймешь, всерьез или в шутку кричал: «Расти, Матрена, быстрей. За сына отдам. Гляди, орел какой!» Сын Григория Савватеева, Степан, и впрямь был парень ладный. Старше ее, Матрены, на три года. Рдело лицо ее при встрече со Степаном. А встречались часто: в одном доме жили.

Сдержал бы свое слово хозяин или не сдержал — неизвестно, у другого, зажиточного мужика в деревне тоже дочь росла, однолетка Матрены. Та девушка тоже была красивой. Возможно, в трезвом виде Григорий Савватеев все решил бы иначе. Кто знает, что и как бы он решил, если бы не тот день…

Закончили они косовицу, и побежала Матрена к родничку напиться. Напилась и загляделась на себя, замечталась о Степане.

В деревне Дубровке сравнительно много домов. Более сотни. Улица одна. Широкая. Посреди нее пышная от пыли дорога.

И, словно в волшебном зеркале, увидела отражение лица любимого. Замерло у нее сердце, и не могла она слова сказать, хоть и видела руки Степана, протянувшиеся к ее плечам, чувствовала прикосновение этих рук. Ничего не могла с собой поделать Матрена, застыла от счастья. Только сердце колотилось, готовое выскочить из груди. Сердце как бьется, не видно, а синяя жилка и родинка в чистом роднике отражаются. Перед тем как напиться, распахнула Матрена кофточку, чтоб грудь родниковой прохладой овеяло, утром и рубашку не надела, чтобы жарко так не было.

Опомнилась Матрена. Хотела вскочить, запахнуться, но булькнуло что-то в это время в воде. Увидела на мгновение свою шпильку на дне родничка, конец своей косы, шлепнувшийся о воду, повернулась стремительно и… замерла в объятиях Степана. Ох как жарок и отчего-то так солон был их первый поцелуй! Ох как надолго захватило дыхание!

И не помнит она, что было дальше. Помнит только, как открыла глаза и увидела темный силуэт на фоне неба.

— Степан! — закричала испуганно. — Стоит кто-то!

— Где? — испуганно выдохнул он и тут же, догадавшись: — Лежи. Ветряк. — И пояснил еще лениво: — Крыло от ветряка.

— Сердце выскочит, — шепнула она.

— Где? — спросил Степан и положил руку на то место, где все еще билась синяя жилка и чуть повыше — темная родинка над ней. У Матрены не хватило сил отвести его руку.

Потом он целовал ее глаза, губы, груди, а она гладила его спутанные волосы и только шептала между поцелуями: «Не надо, Степушка. Не надо. Твоя я. Не надо». Потом плакала. Шептала: «Стыдно, Степа. Что будет теперь?».

— Ничего не будет, — шептал Степан и добавлял громче: — Женюсь вот. То и будет.

После случая у родника, тайком от отца, через темное окно лазил к ней в комнату Степан. Прикипела душой и телом Матрена к Степану. Похудела лицом, горели только, пылали и без того большие, а теперь ставшие еще больше ее васильковые глаза. Прикипел к Матрене и Степан. До утра в залитой лунным светом комнате, слышался их горячий шепот. Сколько было переговорено в те ночи, какие только радужные планы не строили они, передоверяя друг другу мечты свои!..

А в одну из таких ночей заизвивался Степан на подоконнике, не успев перелезть в комнату, закричал дико от внезапной боли. То сам Григорий Савватеев наградил со всей силы наследника уздечкой вдоль спины. Вскочил все же Степан в комнату. Но вскочил за ним следом и его отец. Не успел Степан крюк с кольца скинуть, чтоб улизнуть от отца, как снова Григорий замахнулся уздечкой, но ударить не успел. Прыгнула с кровати Матрена, загородила любимого руками, крикнула:

— Не дам!

Замахнулся Григорий уздечкой на нее, но не ударил. Вместо того сказал медленно, с расстановкой:

— Ну… лладно! — Потом постоял, добавил: — Ляжь в постель, бесстыдница. Нечего титьки голые показывать. А ты, жених, бери уздечку, — бросил уздечку ему в лицо, — иди лошадь запрягай. За работой охладишься малость. Дурная кровь, глядишь, потом изойдет.

Они ушли, а Матрена упала на кровать, и ее стал бить озноб. Она прижимала руки к лицу, к груди, сжимала кулаки, закусывала одеяло, чтоб прекратилось противное клацанье зубами, откидывала голову на подушку, стонала и все-таки услышала даже в этом состоянии, как загремела по двору телега. Она нашла в себе силы встать с постели, выглянуть в окно. Да, на телеге лежали распорки — поехали за сеном.

— Куда вы? — крикнула она. — Нельзя же!

В ответ Григорий Савватеев хлестнул кнутом, лошадь с места рванула вскачь, и телега шибко покатилась по дороге.

А на рассвете, когда Савватеевы привезли огромный воз сена, во двор пришел председатель колхоза, спросил:

— На каком основании единоличник Савватеев возит сено с колхозных лугов?

— Я это сено косил! — заорал Григорий Савватеев. — Делянка моя.

— Тебе не разрешили косить. Скосил — твое дело. Вступай в колхоз — трудодни за работу начислим.

— А-ааа?! — заорал Савватеев-старший и ударил председателя кнутом.

Зря это сделал Савватеев. Не раскулачивали его, знали, что воевал он против белых, думали, поймет Савватеев, вступит в колхоз, но получилось иначе.

На второй день поехал Григорий Савватеев со всей семьей в «места не столь отдаленные», как говорили тогда.

Осталась Матрена одна. Предложили ей половину дома. «Живи, Матрена». Ушла она к одинокой старушке вот в этот дом, где и сейчас живет. Родила дочку. Работала в колхозе. Сватали и с дочкой — не шла. После похорон старушки, зимней ночью постучался к ней кто-то в окно. Пошла, открыла дверь и повисла на шее высокого плечистого мужчины. Сразу узнала, хоть и прошло шесть лет. А когда наревелась на его груди, заметила позади Степана и старую Савватеиху. Обняла. И стали жить вчетвером.

— Отец, — сказал Степан, — решил на Севере остаться. Тут, говорит, тоже люди живут. А возвращаться, чтоб на свой дом глядеть, сердце кровью изольется. А мне и здесь будет хорошо. Руки работают, будет и дом.

— А я, милая, приехала на родимой сторонке умереть, — сказала Савватеиха. — Положите через годок рядом с родной матушкой, и спасибо. Чай, ее могилка-то еще не затерялась.

Через год Григорий Савватеев прислал письмо: «Искупил честным трудом свою вину. Домой не приеду. На Украине буду жить.

А жизнь Степана, Матрены их доченьки и Савватеихи пошла своим чередом.

 

SkVer
Ох, как жарок был первый поцелуй Матрены и Степана у родника
Варенья, джемы и компоты из слив уже не делаю. Вот на что идет весь урожай!