Поняла Таська, что ее муж самый лучший

Жила в деревне Таська весело. Она вдруг вышла замуж за парня, которого и видеть-то кто мало видел, переехала в поселок совхоза, с делами управлялась, как ей хотелось самой, и возвращалась, с работы бывало слегка расслабленной походкой, хвативши чуточку за успехи поквартального товарооборота. В иной раз пробалагурит с молодыми шоферами во дворе и явится домой с едва приметной затухающей улыбкой.

— Ну, девка, — сетовала мать, — и как это ты всякий раз у мужа в глазах извернешься-вывернешься? Ну гляди: это, пока молодой, он смотрит, а войдет в пору — все тебе припомнит. Тогда уж не скули, не хлюпай, ко мне не бегай да не жалуйся.

И вот сегодня Иван не то чтоб лишку переждал, — но, видно, стиснулась его душа в ком черный, готовый выхлестнуть наружу всю злобу подозрения.

Приход жены он стерег у своей калитки. Вошел за нею вслед в сени, зачерпнул ковшиком воды, чтобы напиться, и вдруг, как сорванный, спросил:

— Ну, что смотришь? — и плеснул водой прямо в белесые Таськины глаза.

И Таська поняла: час горечи ее настал. Скребущим холодком заможжило под сердцем, она в мгновение определила, что именно в эту минуту ей никак нельзя сдавать позиций, завоеванных и утвердившихся за две пятилетки житья с мужем. И Таська взвилась, опрокинула на мужа кадку с водою, и вскочила на дыбки, но отлетела от хорошего шлепка, мелькнув кверху подолом.

Она увидела в глазах такое мужское озлобление, что распусти она хоть каплю своего привычного нахальства, — и тогда ей не поздоровится.

Когда муж ушел и не вернулся на второй, третий и четвертый день, когда не появился на четвертую и пятую неделю, Таська в зябком одиночестве своем уразумела наконец-то, что все эти десять лет Иван берег и жалел ее, и очень зря не устроил ей вздрючку в самом начале их совместного пути, чтоб дать такой вот дуре неуемной возможность разобраться вовремя и в людях, и в себе.

Жила в деревне Таська весело. Она вдруг вышла замуж за парня, которого и видеть-то кто мало видел, переехала в поселок совхоза, с делами управлялась, как ей хотелось самой, и возвращалась, с работы бывало слегка расслабленной походкой, хвативши чуточку за успехи поквартального товарооборота. В иной раз пробалагурит с молодыми шоферами во дворе и явится домой с едва приметной затухающей улыбкой.

Еще недавно она не помышляла знать, где, как, работал Иван, а теперь окольными путями вызнавала все: куда ходил, где ночевал, с кем выпил и сколько на таком-то поле намотал гектаров.

Про ссору с мужем она помалкивала, но соседки невзначай спрашивали Таську:

— Мужик-то у тебя везде такой хороший, а с тобой вроде не живет?

— И ночует где-то, — вторила другая.

— А скоро девки молодые приедут из городу картошку убирать, — уведомляла третья.

— Ну, что встали! — орала Таська. — Покупать пришли — так покупай! А нет — вываливай отсюда! Натоптали, нахлюстали тут! Протирай все за вами!

Дома по вечерам Таська вспоминала, как в пору девичью, возбужденная и притомленная, она шла домой от танцплощадки, и всякий раз лукавое довольство снимало в ней усталость: она знала, что за Лукерьиным двором ее упорно дожидается Иван. Он приезжал с работы затемно. От шума трактора, от перегрузки ему хотелось покоя, ласки, тишины, и не тянуло к танцплощадке. Она знала, что Иван накинет ей сейчас пиджак на плечи, оберегая от предутреннего холодка, и ей станет тепло и уютно.

В конце лета дневная яркая прохлада застыла в ровной освежающей прозрачности, как и в тот памятный год, когда Таська выходила замуж. Она познакомилась с Иваном за селом. Автолавка остановилась с края поля, на котором поднимали пары. Близко, почти рядом парень застопорил «Беларусь» и выпрыгнул из синей кабины, плечистый и ловкий.

— А ну, говори, что тут у вас есть?! — крикнул он с ходу и, подчиняясь его настойчивости, Таська заспешила перечислять наличие в торговой точке и отчего-то радуясь, и почему-то очень уж стыдясь.

Вскочив на подножку к прилавку, он похватал то, другое — без разбору, бросил на прилавок скомканные трешки и спрыгнул вниз.

— Эй, сдачу! — окликнула Таська, и было непонятно, зачем она задержала молодца: для денег ли — или от нежности, что всколыхнулась в ней. И когда Иван замялся и опешил, Таська, втайне торжествуя, вручила ему сдачу всю — копеечка в копейку.

Отныне вялость, истома гнала Таську хоть чуть, хоть краешком глаза посмотреть на веранду, где обитал Иван, и по дороге домой она свернула в переулок и прошла половину, но вспомнила взгляд Ивана в последний их час, и с тихой горечью поняла, что не найти ей в сердце Ивана искупления. Таська оглянулась: все показалось ей поблекшим и холодным — и лес, и подворья большого села, и сама она, неприкаянная и никому не нужная, торчала посреди проулка бог весть зачем.

Таська узнала, что Иван переночевал у Тороповой Зойки. Был у нее всю-то ноченьку, — у разведенки, что прошмыгнула замуж раза два, а то и три. Спервоначала Таська и не разобрала: боль ударила ее или явилось удивление. Зойка работала подсменной на молочно-товарной ферме, носила брючный костюм и обзавелась тремя разными париками. Она умела приукраситься и любила изводить ревнивых жен впечатляющей свежей молодостью.

Новость встревожила Таську не самой достоверностью, а тем, что ей пришлось поневоле сравнивать с Зойкой и себя. И хотя очевидные преимущества — возраст, фигура, ложились явно в положительный баланс для Таськи, но именно сам факт Иванова греха ставил ее в унизительное положение. По пути на работу она встретилась с приблудницей, и Зойка глянула на нее каким-то довольнехоньким с лихвою и пренебрежительным взглядом, что Таська обессилела и еле добрела к прилавку. У Таськи не нашлось для Зойки ни ярости, ни скорой брани — только сердце сдавило и стынь охватила лицо и руки.

В воскресенье — Таська поехала рейсовым автобусом в райцентр, купила себе самый дорогой, рыжее ржавчины парик и вечером пришла на танцы.

На танцплощадке теперь не та публика, чем десять лет назад. Таська в своем рыжайшем парике почувствовала себя очень неуютно. Таких, как она, оказалось на танцплощадке раз-два — и обчелся. Какой-то командированный, приятный мужчина, явно не оттаявший от супружеской опеки, пригласил Таську на танго. Он был учтив, но от него не веяло трудом, заветренной силой, простором и волей. Вежливый и даже нежный, он водил Таську по танцплощадке без упругой и потому желанной неловкости, который мучился Иван, редко посещавший танцы.

В этот вечер Таське понадобилось, чтобы приезжий непременно проводил ее, и чтобы все это видели, и, дай-то бог, чтобы в тот момент им повстречался Иван.

Ивана они не встретили, и совсем некстати на пути ко двору увидели Зойку — одну и чем-то недовольную.

У провожавшего было красивое имя — Владислав. Он уверенно вошел во двор, ступил на крылечко и потрогал запертую дверь. Не слишком вникая в сущность дела, Таська и хотела возразить, но все те слова, которые она знала, звучали глупо и неотесанно соотносительно с вежливым навыком гостя: «А позвольте, Тасенька… Будьте добры… А не могли бы вы, Тасенька…» Ей было невозможно объявиться несуразной и сказать, как в молодые годы: «Чеши отсюда!» или же «Проваливай!». Ей было очень совестно за свою словесную серость — даже стыднее, чем среди ночи открыть приезжему дверь.

А между тем Владислав все так же вежливо отыскал в ее неспокойных руках ключик, сам отпер дверь и первый шагнул в темные сени. В потемках он беспомощно пошарил руками и, коснувшись Таськи, прижал к себе, целуя где-то сбоку у припудренного носа. Она снова вспомнила осатанелый взгляд Ивана и нашла ему простое объяснение: Иван казнился так лишь потому, что не помнил сам себя, когда в ночи бывал с женою рядом. «Мамочка родная, а что подумает теперь он про меня?!» — всполохнулась Таська, и ей стало не по себе от мысли, что сейчас она и есть как раз такая скверная, какою он ее считал. А в какие пересуды она поставила себя! Еще до свету бабы разнесут новость от двора ко двору, и разговору будет только о том, что Таська привела в дом кавалера.

Таська выскользнула вон, наружу из сеней, остановилась посреди двора, и, если бы не сумеречь ночная, Владислав заметил, какая ненависть горела в прозрачных Таськиных глазах.

— Вы уж поосторожней, Владислав Владимирович, — Таська наконец-то нашла учтивые слова. — Этак-то и всякий больно шустрый будет.

На ночь Таська заперлась на все крючки, свет не включала. Сквозь окошко она увидела, как Владислав спешил на ту сторону улицы.

К восьми часам, как идти на работу, она убедилась, что сама убила возможность заново сойтись с Иваном, что никакого торжества, никакого злорадства, никакой мести не произошло. Остались стыд и неуютность одиночества, когда любая и всякая бабенка может хихикнуть ей в лицо, а мужики проявят еще больше плоского внимания. И в это свежее утро ей стало жутко снова идти за прилавок и, встречая каждого сельчанина, испытывать его глазами: А знает ли он что? И каково-то будет Ивану? Его начнут жалеть. Без этого бабье сердце не может. И самой Таське всего жальчее стало Ивана. И рубашки на нем позастиранные. И ест чего? Не дальше, как позавчера видела: приткнувшись за магазином, жевал у ящиков ржаной хлеб с килькой, и по темным, плохо промытым скулам, ходила ходуном небритая щетина. Все Таськины запасы: соленья, варенья, копченое сало и банки-закрутки с мясом сами того ждали, чтобы перевести их начисто в мужскую крутую силу, но кормить уже которую неделю Таське было некого, а к самой аппетит не шел.

Как видно, вовремя Таська вспомнила, что недавно к ним приехала новая фельдшерица. Эта, наверняка, ничего не знает про ночные события, и Таське хоть на день, на два захотелось сказаться больной. Она и в самом деле выглядела нездоровой, и молодая фельдшерица, еще весьма обстоятельная, не только поверила в Таськину хворь, но и нашла у нее аритмию сердца от переутомления, не предполагая более основательных причин.

Больничку Таське выдали на три дня, и она, чтобы ни с кем не повстречаться, задворками вернулась домой, собралась наспех кое-как и задами через огороды вышла в поле к дороге, которая вела в родную деревню к матери.

Мать допытливым взглядом заметила в Таське перемену, но не сказала, в чем подозревала дочь, и затеяла разговор издалека:

— Клюква-то нынче, что горох, червем побитый. И голову не лечит, и сердце не отходит. А пустой-то ягодке чего и в красный цвет рядиться…

— Ты к чему это, мать? — ловя хитросплетения дотошной мысли, опасливо спросила Таська.

— Да все к слову, к слову пришлось, доченька, — певуче отвечала мать. — Все говорю к тому, что две души ни в ком не припасено. Дай-то бог одну иметь…

«Ну бабы, кошачье племя! Донесли, успели, разорвать бы вас всех в клочья», — втайне обругала Таська баб, а вслух спросила:

— Ты это про меня, что ли? Ты вон ему скажи! По разведенкам лазает, трепло собачье! — ухватилась за слова Таська. — Тоже называешься мать! Нет, чтоб дочь родную пожалеть… — и ей до того стало жалко себя, что она тут же скуксилась и всхлипнула.

— Жалеют мертвых, а живому жалость, что хворь. Живому опора нужна.

— Опора? — медленно взъярясь, переспросила Таська. — Вон оно что! А я не свая бетонная, чтоб на меня опираться! Много их таких нынче развелось, что с подпорками жить хотят! Вот пусть только явится — как дам порожним ящиком по башке — ни с какой подпоркой не удержится!

— Ну-ну, действуй, — втихомолку усмехнулась мать — Только помни, — грустно заметила она: — в постель пустить проще, а принять в душу — сложнее.

— А чем я его, долдона, дубаря такого, чем я его этак больно задела? — затараторила Таська. — Сам пошел вон — шляется, грязный весь, намазученный! — И жалость к себе так и захлестнула ее всю.

— Ну-ну, реви, — тихонько говорила мать. — Вот так-то закопытилась овца перед бараном, ан, глядь, рядом-то — волк. Не первый день замужем — и все ты знаешь. Любит человек — и ты цветешь, а разлюбит — хоть в золото нарядись — все равно похизнешь, и поглупеешь, голубушка. Как душа источится, так и красота пойдет прахом. Привыкла ты к тому, что человек твой близкий стал для тебя не в зачет. А поскребись-ка по жизни одна, — узнаешь, кто в какой цене. Мы это поняли, когда мужей на фронт проводили… Не дай-то бог такой беды! Для чужих хорошей быть легко.

У матери Таська заночевала и по возвращении в село от первовстречной бабки Макарьихи узнала, что Иван наколобродил, и ему дадут отсидку на неделю, а то и на две.

В тот же день к вечеру Таська сама пришла к Ивану. По первым приметам и как нехорошо, злобно и усмешливо, глянули его глаза, она поняла, что Ивану известно про нее все и что перед нею человек, перегоревший в лучших своих желаниях, в которые он теперь ни на волос не верил и в грош их не ставил.

— А я к тебе зашла посидеть, Вань, — заботливо сказала Таська, присев на скамеечку у стены напротив. — Может, и прибрать что-либо, постирать нужно, — она скованно огляделась по сторонам.

— А я и сам все могу, — устало отвечал Иван. — Приборка, стирка… В том ли дело? К чему все это теперь, Та-сень-ка, голубушка, — растянул он слова. — И сама ты видишь, что я не в командировке, как иные, скажем, приезжие… Обитаю пока тут, — он окинул взглядом чисто оклеенную шпалерами веранду. — Пока! Понимаешь?.. — и не договорил.

Таська видела, что он не врет, не куражится, да и раньше за ним манер таких не замечалось, и слово «пока» звучало у него не угрожающе, а попросту измученно, но твердо.

— Ну, я тогда пойду, стало быть, Вань, — нервно и спешно вымолвила Таська и встала у двери.

— Иди… Кто тебя держит… — не глядя на нее, сказал Иван.

Таська выбежала вон с затененной веранды и, на мгновение ослепнув от склоненного к закату солнца, вцепилась в перила резного крылечка.

А бабье лето в ту осень затянулось, ненасытное, яркое. И было глазам любо, как бывает не каждой весной, и к сердцу набегала хорошая мягкая печаль. Таська потупилась, замерла, ослепленная светом, и медленно вошла к Ивану. Она стала у двери, и глаза ее не просили, не мучились — звали только к жизни, которая вот сейчас пусть хоть слегка затронет ее руки, — и ничего не надо будет объяснять, решать, придумывать чего-то…

Под утро, приклонив тихую голову к Ивану на грудь, Таська вдруг поняла, что за десять лет супружеской жизни Иван впервые поверил ей.

 

SkVer
Поняла Таська, что ее муж самый лучший
Фото из публичного доступа сети Интернет
Подарок: распоряжаюсь, как хочу