Степан с отчаяния женился на первой встречной девушке

Степан еще мальчишкой любил звуки баяна: то зазывные, то печальные. Доносились они с горы Меловухи, где гуляли хлопцы с девчатами.

Степа и сам начал играть на школьном баяне. Запомнилась Степану районная олимпиада самодеятельности. Сидел он на клубной сцене с застывшим многозначительным выражением на лице. Еще бы! Рядом со Степаном стояла черноглазая Оксана в белом платьице, такая маленькая и такая звонкоголосая.

Она вся отдавалась песне, и сама становилась похожа на какую-то неведомую птицу с сильными белыми крыльями. И разве мог Степан сбиться, сфальшивить!

Степан еще мальчишкой любил звуки баяна: то зазывные, то печальные. Доносились они с горы Меловухи, где гуляли хлопцы с девчатами.

Не знал Степан, что скоро им придется прятаться в сыром, пахнущем цвелью погребе. И Оксана, которая до войны так боялась жирных зеленых гусениц в вишневом саду, не будет бояться скользких мокриц, ползающих по земляным стенам. Не до мокриц! Там, наверху, в ослепительных лучах запретного для них солнца ползает что-то неизмеримо более страшное, омерзительное. Гусеницы! Чудовищные гусеницы, пожирающие ее вишневый сад, березовые рощи, всю Белогорщину. А в темноте — вот оно — плечо Степана. И ей не так страшно. Она куда угодно пойдет за этим бесшабашным, горячим пареньком…

Когда их все-таки схватили дождливой ночью на полустанке и хотели посадить в разные теплушки, Степану удалось юркнуть в теплушку Оксаны.

— Оксанка!.. Оксанка!.. — шептал он в темноте, пробираясь среди незнакомых девчат. Оксана беспомощно ткнулась головой в его грудь.

— Не плачь… Со мной не пропадешь!

Душная, темная, грохочущая теплушка мчалась куда-то в неизвестность.

В ту же ночь, когда паровоз тащил в гору переполненные теплушки, Степан поддел припасенным железным прутом доску в полу. Треск. Еще. Еще…

Вокруг Степана столпились перепуганные девчата.

Степан видел, как Оксана зажмурила глаза, когда он наклонился над чернеющим люком.

— Не бойся! Прыгай за мной!..

Выбросив вперед руки, он упал на холодные промасленные шпалы. Слева и справа совсем рядом стучали колеса. Казалось, последняя теплушка грохочет не над головой, а в голове, в груди, в нем самом.

Степан лежал неподвижно. Он не видел ни звезд в просвете между рваными тучами, ни удаляющегося красного огонька на хвосте страшного эшелона.

Тихонько свистнул. В ответ — щелканье соловья. Прыгнула! Вот она, маленькая фигурка Оксаны. Они скатываются с насыпи. Оксана прижимается щекой к груди Степана.

Девчата испугались, а я подумала: будь что будет…

Она первый раз целует Степана в разбитые, опухшие губы.

— Помнишь олимпиаду?..

— Помню, Оксанка, помню! Останемся живы — быть тебе второй Оксаной Петрусенко!

— Ну, что я без тебя, без твоего баяна, Степаночка!..

Он улыбается в темноте.

В лесу светает. Зябко! Беглецы видят почти неслышную речушку, мягко бегущую между огненно-белыми березами. Курчавый розоватый парок клубится и тает над прозрачной родниковой водой.

— А вода совсем как у нас, в Чистом Колодезе…

Опершись ладонями на два торчащих из воды замшелых камня, Степан наклоняется над речушкой и видит в ней счастливые черные глаза Оксаны.

Громче всех лесных птиц пели на той заре два молодых сердца. Теперь иногда Степану кажется, что все это ему приснилось.

Давно уже Степан снял солдатские погоны, на которые осыпались в свое время и венская сирень и пражские каштаны… А Оксану он не видел с тех пор, как простились они у безвестной лесной деревушки. На всю жизнь запомнилось ему это прощанье…

Солнечная поляна. Душный полдень. Тяжелая до звона голова. Во рту сухо. Пить, пить!.. Родниковая речушка осталась далеко позади. На траве ни росинки. Оксана, сдерживая слезы, машинально сорвала под кустом орешника большой темно-синий колокольчик и заглянула в его приоткрытую чашечку.

— Степаночка, смотри! — ахнула девушка. — Помнишь, в ту ночь был дождь… Везде сухо, а в дзвонике… На, выпей из чашечки!

Степан шершавыми губами глотнул несколько дождевых капель из щедрого венчика и осторожно протянул цветок Оксане.

— И ты выпей. Я оставил…

Благодарная Оксанка вытерла слезы и прильнула к плечу Степана.

— Любимый, не забудешь этот дзвоник? Везде сухо, а он сберег для нас тот дождь… не забудешь?

— Эх, дзвоник ты мой черноглазый! — Степан целовал ее глаза, щеки, губы. — Не забуду!..

Ой, чувствует Степан за собой вину! Не ответил он Оксане ни на одно письмо. Вперед, на Запад!.. И вот он — небывалый май! Восторженные глаза дунайских девчат. Уж слишком одуряюще пахли венская сирень и пражские каштаны. До Оксаны ли было!.. Думал: вернусь — все уладится. Куда она от меня уйдет?

А вернулся — нет Оксаны. Родных ее эсэсовцы перед уходом расстреляли. Одна в отцовской хате осталась. Говорят, сперва она с подругами свеклу ходила полоть. Песни все грустные пела, с надеждой и тревогой на сумку тетки Вали поглядывала, писем ждала.

Решили послать Оксану в область на смотр художественной самодеятельности. Упиралась, не хотела:

— Как же я без Степана?

— Он тебе ни строчки, а ты все ждешь, глупая!

Еле уговорили девчата. Уехала, да и не вернулась. Определили ее то ли в музыкальное училище, то ли сразу в консерваторию. Там, говорят, и замуж вышла.

А Степан с отчаяния женился на доброй крепкой Федоре, влюбленной, как и все чистоколодезские девчата, в бесшабашного баяниста еще с памятной довоенной олимпиады.

Мать Федоры, тетка Анисья, — женщина могучая и хозяйственная. Задолго до войны в трудный голодный год она сумела поставить себе хату. И, можно сказать, не руками, а грудьми. Да, да, грудьми. Молока в них было столько, что хватало и для краснощекой Федорушки и для бледнолицых младенцев из детского дома. А за это платили большие деньги.

Федора пошла в мать — рассудительная и работящая. Она свободно таскает на спине мешки с зерном, которые не всякий мужчина поднимет. А уж о корзинах в базарные дни и говорить нечего. Одна корзина на спине, другая на груди, третья в руке. Все надежно связано, холстиной зашито. Чувствуется выучка.

С базара на рынок, с рынка на базар — курсирует, одним словом.

Вечно занятая, Федора успела подарить Степану всего одного сынишку. Школьная библиотекарша говорит:

В наше время нужно иметь одного-двух детишек. Больше — некультурно!

Когда сына еще не было, заикнулся было Степан, работавший кладовщиком в колхозе, что его хотят послать в музыкальное училище. Дрогнуло могучее тело Федоры. Ринулась она на мужа, как тяжелый танк:

— Другую завел? Бросить надумал? А я, может, маленького жду…

И вдруг разрыдалась:

— Степушка, пожалей нас, горемычных…

Долго успокаивал ее Степан. А она, в свою очередь, обещала сделать ему еще один сюрприз. А какой — не сказала.

— На покров сам увидишь!

С той поры потянулась супруга Степана к культуре. Школьную библиотекаршу Евгению Леопольдовну все выспрашивала: что и как. В город съездила, косы отрезала, и расцвел на ее смекалистой голове курчавый шестимесячный «веночек».

Заметил Степан, что даже в музыке Федора стала разбираться. Когда по радио голос Оксаны — Федора подходит к черной тарелке репродуктора и с раздражением выдергивает штепсель из розетки:

— Хоть бы что-нибудь новенькое передали! Как заладят допотопное!..

Поздней осенью, в покров день, Степана разбудил звонкий поцелуй супруги. Она ласково шептала:

— Покров, покров! Покрой землю снежком, меня женишком…

Степан недоуменно заморгал глазами.

— Позабыл? — покачала головой Федора. — А у меня сюрприз…

Степан недовольно встал с постели и увидел на столе прикрытый розовой скатертью какой-то предмет, напоминающий чемодан.

— Догадайся! — Крепкая рука Федоры сдернула скатерку, и Степан загляделся на забытое певучее чудо с перламутровыми планками. Баян был богаче того, довоенного, школьного.

— Нравится? Сама денежки откладывала. Садись и играй. Я ведь тоже в музыке кумекаю.

Огорошенный Степан неуверенно поставил переливчатого красавца к себе на колени и пробежал пальцами по басам. Отвык. Что-то не очень получалось. Но счастливой Федоре его музыку было слушать куда приятнее, чем ту, по радио. Она даже глаза от удовольствия зажмурила.

— Ну что тебе, Степушка, эта сцена? Для себя играй, для меня. На свадьбах играй, на вечерках. Глядишь, как говорится, и копейка какая детишкам на чаишко перепадет!

Степан резко оборвал игру. Играть на свадьбах ему все-таки пришлось. Но иной раз, когда его просят сыграть «Барыню» с перебором, он неожиданно начинает выводить «Дивлюсь я на небо».

И снова склоняется Степан над лесной речушкой и видит счастливые черные глаза Оксаны, вершины старых берез и студеное золотое небо. А где-то там, позади, отдаляющийся грохот страшного эшелона.

— Хорошо дает! С душой! — говорят подвыпившие гости. — А нельзя ли что-нибудь позаковыристей? Ноги зудят!

После пляски раскрасневшийся сват подносит Степану чарку:

— Выпьем! Как житуха, баянист?

— Не обижаюсь! — отвечает Степан с достоинством.

И в самом деле хорошо живет Степан, крепко. Только снится, снится ему дзвоник-колокольчик, полный дождевых капель.

 

SkVer
Степан с отчаяния женился на первой встречной девушке
Старый рецепт вкусного печенья из детства