В бессонную ночь Ивану Борисовичу вспомнилась первая любовь

Он скосил глаза на супругу, свернувшуюся под одеялом громадным сдобным калачом, от нее несло жаром и легким храпом. Иван Борисович поморщился и подумал, что пора бы им с Надеждой Кузьминичной спать на отдельных кроватях и не мешать друг другу.

Комната Максима свободна, сын теперь отрезанный ломоть, можно перетащить кушетку в его комнату, а не задыхаться здесь в духоте вдвоем. Раздражаясь от неожиданной бессонницы, от терпкого густого запаха цветущей под окном сирени, Иван Борисович отбросил одеяло, локтем утрамбовал его между своим боком и жаркой спиной Надежды Кузьминичны, вздохнул глубоко и затих.

Тихий, едва слышимый смех вновь отогнал сон. «Вот кто не дает мне спать», — подумал Иван Борисович, прислушиваясь. Под окном вновь заверещал смешливый женский голосок и, вплетаясь в него, заухал, словно филин, неокрепший мужской басок. «Нашли место, где миловаться, — Иван Борисович фыркнул,— надо скамейку эту ликвидировать. Хватит. Максим на ней два года с Ольгой похохатывал, спать не давал, теперь новые вздыхатели появились. Шли бы к озеру, нашли бы местечко на обрыве…»

Он скосил глаза на супругу, свернувшуюся под одеялом громадным сдобным калачом, от нее несло жаром и легким храпом. Иван Борисович поморщился и подумал, что пора бы им с Надеждой Кузьминичной спать на отдельных кроватях и не мешать друг другу.

Иван Борисович улыбнулся вдруг и прикрыл глаза. Анюта вспомнилась, первая его юношеская любовь, о которой он никому никогда не рассказывал. Они с Анютой, бывало, лучшего места не знали, как на обрыве сидеть. Это сколько же годков пролетело с той поры?

Он почувствовал, что рука его лежит на упругом девичьем плече. Лицо девушки прикрывают прямые короткие волосы цвета перезрелой соломы. Иван Борисович вытянул губы, легонько подул на них. Волосы разбежались в стороны и оголили смуглую нежную щеку, пахнущую солнцем. Он притронулся к ней губами, и… «Ванечка! — прошелестел ему в ухо сладко-знакомый голосок. — Ванечка!»

Иван Борисович вздрогнул и открыл глаза. Неужели задремал? Нет, голос он слышал совершенно отчетливо. Это надо же такому прислышаться через столько лет. Натурально ее голос, Анютин.

Иван Борисович рывком приподнялся, сбросил ноги с кровати. Посидел так недолго, подумал в который раз:

— Чего мне сегодня не спится? Пойти, что ли, воздухом подышать на балконе?»

Он сунул ноги в шлепанцы и в одних трусах вышел на балкон. Раздвинул самодельное брезентовое кресло-раскладушку, развалился на нем, огляделся, прислушался. Наверное, он все-таки задремал после того, как смотрел на часы.

Светало. Парочка со скамейки убралась, но теперь отовсюду на Ивана Борисовича рушился неумолчный соловьиный гвалт. «Ишь, стервец, что вытворяет, — одобрительно пробормотал Иван Борисович, выделяя из общего соловьиного хора одного самого заливистого. — Вот, вот, опять он раскалывается».

Иван Борисович увлекся, заслушался и почувствовал на своей щеке чье-то легкое дыхание. Соловьиная трель начала отдаляться, затихать, а на смену ей прошелестело: «Ванечка…»

Иван Борисович на этот раз уже не вздрогнул и не удивился, и даже глаз не открыл, а лишь улыбнулся навязчивым своим видениям и весь отдался воспоминаниям, поплыл на горьковато-сладостных грезах в прошлое. «Да, хороша была деваха, слов нет, — Иван Борисович почмокал, пожевал губами. — Что глаза, что ножки, что стан… А как целовалась, шельма, как целовалась! Конечно, былые их отношения с Анютой настоящей любовью и назвать-то нельзя. Но все же… Бывало, как встретятся, найдут местечко поукромнее, сплетутся в объятиях, губы в губы — и до утра, до рассвета. И мыслей в голове никаких, дурман один да шепот Анютин, словно скрипки стон: «Ванечка, Ванечка, Ванечка…»

Иван Борисович вспомнил, что он отвлекся от основного своего видения и стал, теперь уже искусственно, вызывать в памяти далекий, размытый временем образ Анюты. Образ ускользал, туманился, не давался, оставляя на его губах солоноватый привкус Анютиных губ, а в груди досаду и чувство неудовлетворения, похожее на изжогу. Ивану Борисовичу показалось вдруг, что под креслом лежит кто-то живой. Он перестал дышать, затаился, потом открыл глаза и услышал заливистый с присвистом храп Надежды Кузьминичны, доносящийся из комнаты.

— Эк тебя раздувает! — раздраженно пробормотал Иван Борисович, поднимаясь с кресла. — Как на трубе играет.

Поеживаясь от утренней прохлады, он прошел в комнату, бесцеремонно вытащил из-под крутого бока супруги одеяло и, прихватив подушку, вновь отправился на балкон. Поплотнее прикрыл балконную дверь, чтобы не слышать неумолчного клокотания Надежды Кузьминичны, накинул одеяло на плечи, облокотившись на перила, залюбовался рассветом. Иван Борисович вздохнул глубоко, полной грудью, потянулся, проговорил с чувством:

— Красота-то какая! Благодать! Чудо! — И с грустноватой философинкой в голосе добавил: — А люди спят…

Он вздохнул глубоко еще раз, завернувшись в одеяло с головой, улегся в кресло. Усилием воли отогнал от себя все посторонние, ненужные сейчас мысли, сосредоточился на главном, что никак не отпускало его, — на Анюте.

«Это как же мы с ней познакомились? Да, на ее дне рождении. Ей тогда восемнадцать исполнилось. Меня на ее день рождения подруга Анютины пригласила, фигуристая такая блондиночка, забыл, как звать-то ее». В тот вечер он сразу приметил: неравнодушна к нему Анюта.

Посмотрит на него, румянцем заходится, глазенки живые, ласковые, как мышки бегают. Она ему поначалу не показалась. Из тех была, на которых мужской взгляд сразу не останавливается, неброская. Потом пригляделся, — мать родная! — Венера! Или как ее там еще… И, видать, неглупая была, коль его заприметила. Нельзя сказать, чтобы он красотой особой, гусарской выделялся, но вот привлек же…

После Анюты ни на кого столь сильного впечатления он уже не производил. Никогда, ни разу. И с Надеждой Кузьминичной у них было не то, совсем не то. Грешным делом, он подумывает иной раз, что Надежда Кузьминична вовсе его не любила, а вышла за него после долгой и трезвой прикидки. Человек он как-никак в семейной жизни положительный: характером спокойный, не лентяй, лишней рюмкой не злоупотребляет, не юбкострадатель…

Тут Иван Борисович почувствовал, что солнечный его настрой начинает блекнуть от серых житейских мыслей, и торопливо отогнал их, вернулся в прошлое, к Анюте.

Окончательно он покорил Анюту и завоевал ее душу в тот же вечер. Он танцевал с грудастой Анютиной подругой в соседней комнате и приметил, что Анюта ревниво наблюдает за ними в приоткрытую дверь. Подруга ее откровенно и нахраписто завлекала его, клонила подзахмелевшую головку к нему на грудь, тянулась губами к его губам, прижималась к нему всем телом. Он отстранялся от блондинки, делал большие непонимающие глаза, как бы говоря: «Зачем вы это делаете? Это нехорошо».

И, конечно же, решительно отводил свои губы от губ разомлевшей блондинки. За свою твердость вознагражден он был Анютиным взглядом. И каким взглядом! Подруга Анютины вскоре, кажется, поняла, в чем дело, и ушла раздраженная. Разошлись и остальные гости. Они остались в доме одни.

Иван Борисович вдруг необычайно отчетливо и зримо представил все, что произошло тогда в небольшом деревянном домике почти четверть века назад, и невольно прижал руки к груди, пытаясь унять заспешившее сердце. Как смотрела на него Анюта! Как она на него смотрела! Он подошел к проигрывателю, уложил на диск первую попавшуюся пластинку и повернулся к девушке…

Иван Борисович вывернулся из-под одеяла, сграбастал в объятия подушку и, зарывшись в нее багрово-пылающим лицом, сладостно застонал. Потом неожиданно и резко отбросил подушку в сторону, приподнялся в кресле и, ничего не замечая вокруг себя, едва слышно зашептал:

— А что, если?.. В самом деле! Час на электричке до аэропорта, потом четыре часа на самолете, и я на месте. Постой, постой, какой сегодня день?! Господи, да сегодня последний день весны, значит, завтра ее день рождения… Вот это был бы сюрприз! А что в самом деле? Хоть раз в жизни совершить что-нибудь эдакое… Интересно, узнает она меня? И как встретит?

От волнительных этих мыслей в висках Ивана Борисовича стучало, дыхание перехватило, и, обалдело улыбаясь, он запрокинул голову, уставился в прохладную бездонь неба. С каждым мгновением, с каждым новым прерывистым вздохом уверенность и решимость совершить эту бесшабашно-мальчишескую выходку крепли в нем.

Порой ему казалось, что он плывет в теплой, как парное молоко, воде, а впереди беззвучные сучковатые молнии полосуют черное небо. Анюта плывет рядом, обхватив его рукой за шею, мокрые волосы ее слепят ему глаза, мешают дышать.

Он перевернулся на спину и поплыл к берегу, прижимая девушку к себе. Он вынес ее на берег на руках, и они долго лежали на неостывшем еще от дневного зноя песке. Он целовал глаза, лоб, губы, волосы Анюты, а она шептала только одно-единственное слово: «Ванечка! Ванечка! Ванечка!» От нее пахло солнцем и молодостью.

Он расстегнул на ее спине легкий лифчик, щипал губами незагорелые бугорки ее крошечных грудей, а она улыбалась, разметавшись на песке, и словно пела тихо на разные голоса: «Ванечка, Ванечка…» Она была удивительно доверчива с ним, она позволяла ему многое, очень многое, она… Нет, он не воспользовался ее доверием, в этом себя Иван Борисович упрекнуть не мог. «Ну и дурак!» — произнес над ним громкий хриплый голос.

Да, сейчас уже можно признаться себе, что та предгрозовая ночь, когда купались они с Анютой, стала самой памятной для него. Нет, черт возьми, самой счастливой! Вернее, могла быть самой счастливой. Проворонил Анюту. Ему иногда даже боязно становилось с ней, беспокойно, неуютно как-то. Она всегда куда-то рвалась, стремилась, звала его поехать в научную экспедицию на теплоходе «Эра», где вторым помощником капитана ходил ее родной дядя.

Но, увы, Иван Борисович грустно улыбнулся. Он почему-то так и не решился признаться Анюте, что не выносит малейшей даже качки. И она улетела на Камчатку одна, ушла на полгода в экспедицию переводчицей. Он так и не узнал, поступила ли она в педагогический институт на факультет иностранных языков, куда стремилась. Впрочем, английский язык она знала, не хуже любого преподавателя института.

Иван Борисович вспомнил, как однажды Анюта сказала ему, что все ее дети непременно начнут изучать иностранный язык с пеленок, и невесело улыбнулся.

Он один виноват в том, что они расстались с Анютой. Ему было хорошо с ней, но хотелось чего-то большего. Чего, он и сам не знал. Если бы люди могли довольствоваться тем, что имеют, тогда, наверное, все были бы счастливы. Он даже письма не написал Анюте, когда уехал. Но каждый год на день ее рождения слал поздравительную телеграмму. И ни разу не получил в ответ ни строчки. Иван Борисович представил, как встретятся они с Анютой спустя четверть века. Они будут сидеть за столиком в уютном уголке полупустого ресторана. Приглушенно играет музыка. Он взял ее руки в свои и неотрывно смотрит в немолодые уже, усталые глаза. Потом прикинул: сколько сейчас лет Анюте? Прибавил к восемнадцати двадцать пять, получилось… «Черт возьми, сорок три года! Да она совсем еще молодая баба!» — изумился Иван Борисович. И сразу как-то сник, погрустнел. Он понимал уже, что никуда, конечно же, не полетит, не помчится. Зачем? Так, туман это все, мираж. «Дур-рак! Дуррак!» — прокричал хриплый противный голос вороны над его головой.

Иван Борисович, в который раз за сегодняшнюю ночь открыл глаза и лишь теперь окончательно проснулся. Бросил взгляд вниз в заросли сирени, увидел на скамейке парочку. Парочка сидела, укрывшись с головами пиджаком, и напоминала огородное пугало с четырьмя ногами.

— Вам что, другого места нет?! — сердито крикнул Иван Борисович. — Всю ночь спать людям не даете. Безобразие какое!

Под пиджаком захихикали.

— Хулиганье! — жестко выкрикнул Иван Борисович и, схватив подушку и одеяло, ногой толкнул дверь балкона.

— С кем ты воюешь? — сонно пробормотала Надежда Кузьминична, переваливаясь на другой бок.

— Всю ночь не заснуть! — со слезой в голосе простонал Иван Борисович. — Чертовщина какая-то в голову лезет!

Иван Борисович покрутился, побарахтался немного на кровати, устраиваясь поудобнее возле жаркой спины Надежды Кузьминичны, приткнулся к ней калачиком, обнял крепко и, опережая супругу, коротко, как бы для пробы присвистнул. Затаив дыхание и словно прислушиваясь к чему-то, выдал свист с хрипотцой позаливистее. Потом вздохнул глубоко и наконец-то заснул.

 

SkVer
В бессонную ночь Ивану Борисовичу вспомнилась первая любовь
Заботливый и нежный папа ПЯТИ дочек Брюс Уиллис показывает свою большую семью