Зажился

За дедушкой ухаживать тяжело. Он может отодвинуть тарелку и сказать, что это гадость. Или даже сбросить на пол. Пусть тарелка разобьется! И еда пусть разлетится в разные стороны. Его это не касается, потому что гадость. И он ясно сказал.

А она уйдет на кухню. Всплакнет. Подумает про себя: «Когда же тебя небо заберет»? А еще подумает, что уже больше не может. У нее терпение заканчивается. Как выдержать? Выдержать как?

Дедушка может ходить всю ночь. Шаркать ногами, издавать разные звуки. А ей рано вставать. И она не спит. Лежит и злится. И голову сжимает раздражение. И снова навязчивая мысль: про небо, которое никак не желает прибрать зажившегося капризного старика.

А у него действительно пятидесяти процентов былого разума уже нет. Потому что кровообращение слабое, стариковское. До мозга, видимо, слабо доходит.

Изображение выглядит как дерево, внешний, лес, растение Автоматически созданное описание

Иногда ему кажется, что она где-то «шляется». Не иначе – вторую семью завела. Задержалась на работе – значит, вторая семья. И он об этом говорит со злостью, стараясь унизить и растоптать в грязи. И ему все равно, что это его родная внучка.

Начинает говорить, переходит на крик – это про вторую семью. И при ее муже – нарочно. Жестче и больнее, потому что его ужин задержали. А ужин – главное.

Конечно, полмозга, наверное, не работает.

Старик давно уже плохо ходит. Его единственное развлечение – телевизор. Смотрит днями. Понимает ли что-нибудь? Кто его знает. Вряд ли понимает. И это по всему видно.

Непроходимая тайга

Непроходимая тайга

Иногда у него бывают проблески разума. Тогда он тих, «как день ненастный», послушен, даже рассудителен. Говорит, что зажился, что устал от всего. Ссылается на свой дурной характер. Понимает, что внучке с ним тяжело. Почти невозможно. Но солнечный робкий луч прячется. И снова наступают сумерки. Разум угасает. И летят обидные слова, и жалят, как осы.

Иногда дедушке кажется, что его собираются отравить. Поэтому дают таблетки. Эти таблетки он заказал сам. Но ему кажется — отравить хотят. И говорит об этом прямо и гневно. Кричит, что хотят от него избавиться. Это потому, что он в квартире хозяин. И им всем, то есть внучке и ее семье, нужна его жилплощадь.

С ним случился микроинсульт. Увезли в больницу. Она была на работе, когда его увезли. Сначала не поняла. И рассказала всем, что дедушку увезли.

Поняла дома, увидев пустой диван. Плакала на кухне. Душу сдавило горе. Думала, что желала ему смерти. А это так ужасно. Так ужасно.

Затем помыла его комнату. Убрала грязное постельное белье. И подумала, что так делают после покойника. И снова душа заболела от уколов совести. Да, желала смерти – слабому беззащитному старику. Хотела освобождения – для себя. Облегчения! И вот она совесть. Тут как тут.

Дед очухался уже на третий день. Его в больнице подержали – сколько надо. Проверили, подлечили, поддержали. И выписали домой.

Привезли на такси. Прошел в свой угол, включил телевизор. Наслаждался домом. Ему казалось, что он из больницы не вернется – был такой проблеск. Было такое пугающее подозрение.

Жизнь как тайга. Бывает

Жизнь как тайга. Бывает

Она принесла ему тарелку с кашей. Чай с сахаром, как он привык, и батон.

Дедушка посмотрел злыми колючими глазами, сказал, что она не умеет кашу варить. И ей сначала нужно выучиться. А потом ему, дедушке, «подавать».

Схватила тарелку. На кухне – от раздражения – вывалила содержимое в мусорное ведро. И подумала, что небо никак не может его забрать. А он явно уже зажился. Терзает ее, а у нее уже сил нет. И здоровья почти нет. И почему его небо не забирает? Ведь он все равно прикован к своему углу. И жизнь для него – мука.

 

SkVer